bravedigger

Дела заедают, поэтому постов давно не было, но, надеюсь, в скором времени ситуация изменится. Пока же фотоподборка не совсем форматных фотографий с прошедшей на ВВЦ книжной ярмарки.

 
Поэтесса Юнна Мориц

( Больше фото под катом ).

Днями побывал на двух книгопрезентациях: в "Москве" у Владимира Войновича и в "Б-Г" у Павла Санаева. Владимир Николаевич подписал мне, предусмотрительно захваченную из дома, не самую старую книжку про Чонкина и обрадовал меня известием, что она пиратская. А так было очень душевно. В "Б-Г" мне сказали, что больше мне снимать без аккредитации не дадут, в остальном тоже было всё очень мило. Ладно, не дадут и не надо - раньше в Википедии были фото авторов с бэкграундами "Москвы" и "Б-Г", теперь будут "Москвы" и "М.Г."

+ снимок с презентации Андрея Максимова ("Москва").

 

( Остальные 2 фото под катом ).

(Навеяно ВП, посвящается OF, подражание ИИ)

ЮНЫЙ ЛИБЕРАЛ

Ух, какой я либерал!
Это просто страсти:
Все ругаю наповал,
Режу, рву на части.

Только стоит выпить мне
Рюмки три, четыре, —
И Европа вся в огне,
Суматоха в мире.

Нет пощады никому,
Никому пардону!
Просто в пору самому
Славному Прудону!

Презирает слово «власть»
Дух мой социальный;
Для меня ничтожны — часть,
Будочник, квартальный.

Развеваю, где хочу
Флаг либерализма,
Кредиторам не плачу,
Ради коммунизма.

Чуть увижу где-нибудь
Богача какого, —
Колочу себя я в грудь
Грозно и сурово.

«Собственность есть воровство!»
Злобно восклицаю,
И нередко у него
Окна выбиваю.

Если ж в часть меня берут
За такое дело,
Я, как консул Юний Брут,
Отправляюсь смело,

Дум отважных не тая,
Не смущаясь малым,
И в части читаю я
Коммунизм хожалым.

Только выпустят — и вновь
Мне ничто — квартальный,
И дерется снова в кровь

Рыцарь либеральный! 

1859

Дерзо-поэт Василий Павлович Фёдоров (1883—1942)  только совсем недавно начал свое возвращение к читателю. А ведь в 1920-х он был, по мнению некоторых,  "заправилой московских поэтов". Как же случилось, что о нём почти никто не слышал?

Василий Фёдоров, дворянин, родом из Перми, физик по образованию, пришёл в литературу поздно, но при новой власти довольно быстро "набрал вес" как функционер, "организатор литературного процесса". Сразу после создания Всероссийского союза поэтов (1918-1929) Василий Фёдоров принял живейшее участие в его деятельности, примкнув к так называемым «парнасцам» и «неоклассикам» и противостоя имажинистам во главе с Сергеем Есениным. Имажинисты сразу заняли ключевые посты во вновь созданной организации, но Фёдорову в результате удалось потеснить их позиции и даже на некоторое время занять пост Председателя союза. Для достижения этой цели был организован так называемый Орден Дерзо-поэтов, в котором кроме Фёдорова состояли  Ф. Н. Кашинцев и Л. А. Красин. На пике своей известности Орден издавал литературные манифесты, быстро ставшие  библиографической редкостью. 

Ещё большей редкостью стали и рукописные сборники стихов В. П. Фёдорова, почти все они утрачены. Сохранились только самый первый, неопубликованный,  в архивах, и ещё один, под названием "Мумии", в частной коллекции, изданный в начале 2000-х  мизерным тиражом. Такие "кустарные" сборнички Василий Павлович писал и распространял не от хорошей жизни, ему так и не удалось издать ни один из них. Три книжки переводов - две из обожаемого им Эмиля Верхарна и одна из Эдгара По - составляют почти всё его литературное наследие, дошедшее до наших дней. Остальное было уничтожено как «не представляющее ценности и необходимости в приобщении к делу», которое было заведено на Василия Фёдорова вскоре после неосторожной фразы в пивной, брошенной случайному собеседнику - много ли в поэзии понимает товарищ Сталин?.. В своем творчестве Василий Федоров близок к ранним символистам, и хотя стихи его, очевидно, не вызывали особого раздражения советских властей, в них напрочь отсутствует восторженность новой жизнью, напротив, многие из них пронизаны тревогой, болью и страхом перед надвигающимися на Россию потрясениями.

Василий Фёдоров умер в Унжинском исправительно-трудовом лагере в декабре 1942-го, не реабилитирован.

Ниже привожу два перевода и одно стихотворение В. П. Федорова:

ПОКА НЕ ТРЕБУЕТ…

Мы достигли заветных исканий,
Претворили в действительность миф, —
И сердца наши — хмурые камни,
И мечты наши — мертвый залив.

Мы живем словно в темном вертепе,
Забываем созвучия слов…
В наших душах один только пепел
Никому неприснившихся снов.

Мы — недвижно-застылые боги
На пороге седьмого дня…
Сторожит нашу думу двурогий
Тонкий месяц, упавший в ивняк.

…Подойди же, случайный путник, —
На властителей сказок взгляни,
И неси в твои трудные будни
Наших грез головни.

Если можешь — засмейся над нами,
Если хочешь — молча пройди…
Но запомни: мы были огнями.
Но запомни: огонь впереди!

ЗАВЕРШЕНИЕ (Из Эмиля Верхарна)

На плаху склонишься ты головой своей…
Ударит колокол, ножа проблещет жало —
И крикнут мускулы в сверкании огней
На пиршестве кровавого металла.

И солнце рдяное и вечер, цвета серы,
Карбункулы рассыпав над землей,
За преступления лиричные, без меры
Карающую смерть увидят над тобой.

Сомкнет вокруг тебя свой океан безбрежный
Толпа преступная, — как любящая мать
Возьмет твой гроб, чтобы с любовью нежной
Труп окровавленный баюкать и качать.

Толпа, порочная как дерево с плодами
Созревших ядов, станет над тобой
И память о тебе взнесет над головами
Кинжалом, блещущим кровавою игрой.

На плаху склонишься ты головой своей…
Ударит колокол… ножа проблещет жало…
И крикнут мускулы в сверкании огней
На пиршестве и крови и металла.

МЕЧТА ВО СНЕ (Из Эдгара По)

Раз’единяются пути —
И завтра розно нам итти.
Я вижу: ты права была —
Все в жизни — Сновиденье, мгла.
Надежды отлетели прочь, —
Их день развеял, или ночь? —
Зачем гадать, искать ответ, —
Они мечта… их больше нет.
И всё, чем жили мы, поверь —
Виденья смутных снов теперь!

У моря буйного сижу —
И за игрою волн слежу —
И слушаю хорал морской.
Я горсть песку зажал рукой —
Песчинки… мало… — и скользят
Меж пальцев, сыпятся назад —
К бежалостным волнам спешат.
Возможно-ль крепче руку сжать
И золотинки удержать?
— Туманятся глаза слезой:
Не сохранил я ни одной!
— Ужели всё, чем я живу,
Мечта — во сне — не наяву?

Эти и другие произведения В. П. Федорова в Викитеке.

Иван Кузьмич (Казимирович) Кондратьев (1849-1904) – русский писатель, драматург, поэт, переводчик, историк, краевед. Из крестьян. Ныне совершенно забыт, а в свое время у читателей были очень популярны его книги: исторический роман "Бич Божий" (первоначальное название "Гунны"), переложения и театральные постановки русских былин и сказок ("Снегурочка", "Сивка-бурка"). Поэзия занимает в его наследии не главное место. Но его перу, предположительно, принадлежит первоначальный текст знаменитой песни "По диким степям Забайкалья", и совершенно точно – другой артефакт: один из ранних переводов "Ворона" Эдгара По (1880). Перевод этот совершенно выпал из поля зрения составителей всевозможных антологий. Причиной тому, возможно, стало то обстоятельство, что сделан он, по выражению Н.Н.Бахтина, "по С. Андреевскому (первый русский перевод поэмы) и представляет из себя сокращение перевода С. Андреевского с некоторым приспособлением его к избранной переводчиком форме строф". Однако, свое место в ряду переводов из По "Ворон" Кондратьева занял, и обойти его вниманием было бы несправедливо.

ВОРОНЪ.

Изъ Эдгара Поэ.

Въ глухую полночь, въ тишинѣ,
При блѣдно-трепетномъ огнѣ,
Надъ старой книгой, обветшалой,
Поникъ я головой усталой…
За дверью стукъ раздался вдругъ;
То, видно, путникъ запоздалый…
Но — тихо было все вокругъ.

Стоялъ декабрь. Уже давно
Зіяла ночь въ мое окно.
Искалъ я тщетно въ книжной пыли
Забвенья. Думы мои были
О той, кого я такъ любилъ,
Кого ужъ нѣтъ, кого забыли,
Но я, увы, не позабылъ!

Чуть слышный шорохъ въ тишинѣ
Въ тотъ странный мигъ казался мнѣ
Идущей тѣнью привидѣнья;
Чтобъ сердца удержать біенье,
Я говорилъ: «то, вѣрно, другъ,
За дверью ждущій приглашенья…»
Но — тихо было все вокругъ.

Я ободрился и сказалъ:
«Кто тамъ? Я стука не слыхалъ,
Прошу простить — вздремнулъ немного.
Кто-бъ ни былъ ты — подъ кровъ убогій
Войди, привѣтствуй мой досугъ,
Вотъ дверь. Стою я у порога…»
Но — тихо было все вокругъ.

И долго я глядѣлъ во тьму,
Со страхомъ думая: кому
Не страшенъ мракъ — могила взора,
Сопутникъ горя и позора!
Къ чему-жъ мой трепетный испугъ?
«Не ты-ль пришла, Элеонора?»
Но — тихо было все вокругъ.

Волненьемъ тягостнымъ объятъ,
Пришелъ я въ комнату назадъ.
Стукъ повторился съ новой силой,
«Нѣтъ, то не призракъ дѣвы милой —
Святой, душевный мой недугъ, —
То въ раму вѣтеръ бьетъ унылый…»
Но — тихо было все вокругъ.

Окно я быстро распахнулъ.
Вдругъ воронъ крыльями взмахнулъ,
Влетѣлъ — и, кинувъ гордо взгляды
Вокругъ, онъ сѣлъ на бюстъ Паллады
Среди глубокой тишины.
Напрасно! Здѣсь тебѣ не рады,
Пернатый вѣстникъ старины!

читать далее...

ДУМА
(Пародия)

Печально я гляжу на наше поколенье.
Еще так молодо — и так изнурено!
Под жалким бременем гнилого истощенья,
На ножках жиденьких волочится оно.
Мы, франты модные, едва из колыбели
Лорнеткою двойной мы оседлаем нос,
И Невский тротуар шлифуем мы без цели,
И Английский пробор — главнейший наш вопрос.
К морозу, к слякоти спокойно-равнодушны,
С визитами спешим мы с самого утра,
И шею вытянув, невыразимо-скучны,
Картавим про балы, концерты, вечера!

Пропитаны насквозь натянутостью модной,
От ближних мы таим свой тощий кошелек,
И в долг везде берем с осанкой благородной,
И также рыцарски долгов не платим в срок.
Едва коснемся мы до счетов кредиторов —
И после под столом лежат они в пыли;
Из каждой лавки мы, не слушая укоров,
Товары модные без денег извлекли.

Пиджаки новые, красивые жилеты
Восторгом сладостным нам сердце шевелят,
И жадно мы спешим стянуть себя в корсеты,
Чтоб стан свой обратить в красивый перехват.
И предков нам смешны большие шаровары,
Их добросовестный объемистый сюртук,
И любит хохотать, пуская дым сигары,
Над толстым дедом тощий внук.
Толпою вялою, измученной, плешивой,
С лорнеткой на носу, в коротеньком пальто,
Тащиться будем мы походкою ленивой,
Пока нас схватит грипп, и станем мы — ничто.
И прах наш, с возгласом сердитого укора,
Портной наш оскорбит презрительным плевком —
Насмешкой горькою бедняги-кредитора
Над прогоревшим должником!...

<1859>

Сергей Аркадьевич Андреевский (1847—1918) был известен, прежде всего, как блестящий судебный оратор. Его "Защитительные речи" еще при жизни автора выдержали три издания и зачитывались молодыми адвокатами буквально "до дыр". Близкий друг Анатолия Фёдоровича Кони, Сергей Андреевский сравнивал ораторское искусство с поэзией:

Настоящая поэзия есть прежде всего точность и благозвучность языка, а следовательно, она содержит два существенных качества, необходимых оратору, как воздух для дыхания.

И нужно сказать, что, не обладая каким-то особым поэтическим дарованием и очень поздно — в 30 лет — начав литературную детельность, Сергей Андреевский, доведя в своем творчестве до совершенства эти два качества, смог достичь заметных успехов в стихосложении и поэтическом переводе. Для русского читателя Сергей Андреевский открыл поэта Эдгара По, и в этом его главная заслуга, как переводчика. До публикаций трех его переводов (Ворон, Аннабель-Ли, Страна снов) в 1878 году в России был известен только "безумный Эдгар" - автор "страшных", болезненных рассказов, теперь же на российскую литературную сцену вышел новый Эдгар По - тонкий лирик. Справедливости ради нужно заметить, что из трех переводов Андреевского до наших дней "дожил" только один, "Страна снов", постоянно включаемый в антологии и поэтические сборники По. "Ворона" Андреевский перевел отличным от оригинала размером, с целью сохранить мрачное и печальное звучание стиха. Примечательно, что в последствии его упрекали в потере этой самой музыкальности перевода , произошедшей, по мнению Бальмонта, как раз из-за изменения размера. Критики дружно признали перевод крайне неудачным, в конце концов с этим согласился и сам Андреевский, исключив его из второго издания сборника своих стихов. Однако этот труд Андреевского был не напрасен еще и потому, что своему варианту "Ворона" Сергей Аркадьевич предпослал перевод замечательного эссе Эдгара По "Философия творчества", в котором поэт приоткрывает дверь в свою творческую лабораторию. Перевод этого эссе, вне всякого сомнения, нужно занести в актив Андреевского-литератора.

Читая собственную поэзию Сергея Андреевского нельзя не согласиться с мнением автора статья в "Словаре Брокгауза и Эфрона": ее доминирующее настроение — настроение усталости. От жизни, от одряхлевшего мира вокруг, в котором ничто не ново, а быстротечное счастье молодости делает зрелось и старость лишь безотрадней. Наиболее выдающееся в этом отношении произведение Андреевского — поэма "Мрак", содержащая явные аллюзии на гётевского "Фауста". Поэма открывается обращением автора к Духу:

Из долгих, долгих наблюдений
Я вынес горестный урок,
Что нет завидных назначений
И нет заманчивых дорог.
В душе — пустыня, в сердце — холод,
И нынче скучно, как вчера,
И мысли давит мне хандра
Тяжеловесная, как молот!
Ни развлеченье, ни покой,
Ни встречи с чернью деловитой,
Средь шума жизни городской,
Не служат больше мне защитой:
Тоска всесильна надо мной!
Приди, мой гений темнокрылый
С печальным взором умных глаз;
Мне по душе твой вид унылый
И твой таинственный рассказ.
Ты мог всегда полунамеком
В прошедшем, тусклом и далеком,
Немое чувство оживить
И скорбью сердце уязвить.
Своим укором ядовитым
Оцепененье разреши:
Мне тяжко жить полуразбитым,
Мне гадок сон моей души! читать далее.

Эти строки — поэтическая исповедь Срегея Андреевского. Подавляющая часть его творчества выдежана в подобных мрачных тонах, ими же окрашены почти все отобранные для перевода произведения Бодлера, Ришпена, Мюссе, Коппе, Дранмора и др. Привожу здесь одно стихотворение и два перевода Сергея Аркадьевича Андреевского.


* * *

Твой уборъ головной возвышается пышно,
Облекаетъ тебя прихотливый нарядъ;
На коврахъ у тебя человѣка не слышно,
На рукахъ и на шеѣ каменья горятъ.

Полулежа сидишь ты на цѣнныхъ гобленахъ,
Отражаетъ тебя дорогое трюмо;
Предъ тобою, блистая на мраморныхъ стѣнахъ,
Преклонилось за деньги искусство само…

Но ты помнишься мнѣ, когда косы змѣились,
Ниспадая по бѣлой одеждѣ твоей,
Звонко пѣсни и смѣхъ надъ тобою носились,
Ослѣпляла ты взоръ безъ сіянья камней.

Мы сидѣли съ тобой на скамейкѣ досчатой
И глядѣли на зеркало свѣтлой рѣки
Въ деревенской глуши, безъ искусства богатой,
Тамъ, гдѣ золото — рожь, бирюза — васильки.


ИЗЪ ЖАНА РИШПЕНА

ЭПИТАФІЯ — ДЛЯ КОГО УГОДНО.

Невѣдомо, зачѣмъ на землю онъ явился,
И умеръ онъ зачѣмъ — вопросъ неразрѣшимъ.
Нагимъ онъ былъ рожденъ и лишь того добился,
       Что въ гробъ сошелъ нагимъ.

Веселье и печаль, отчаянье и вѣру
Онъ въ здѣшнемъ странствіи, какъ всѣ, переживалъ
И слезъ, и хохоту ему досталось въ мѣру, —
       Онъ міръ съ улыбкой озиралъ.

Онъ ѣлъ и пилъ, а на ночь спать ложился,
Но, вставъ, опять невольно пилъ и ѣлъ;
Съ разнообразіемъ такимъ онъ помирился
       И ладилъ, какъ умѣлъ.

Его добро осталось безъ награды,
Съ него никто не взыскивалъ за зло,
Въ любви друзей не видѣлъ онъ отрады,
       Враги — погибли безъ него.

Любилъ онъ много разъ. Подругъ своихъ мѣняя,
Онъ пресыщенія достигъ и захандрилъ,
И вотъ — пронесся онъ, какъ тучка дождевая,
       И слѣдъ его простылъ…


ИЗЪ ФЕРДИНАНДА ДРАНМОРА

* * *

Я-бъ тамъ заснуть хотѣлъ,
Въ тѣни высокихъ елей,
Найти мечтамъ предѣлъ,
Не знать безплодныхъ цѣлей,
Сквозь сѣть густыхъ вершинъ
Лишь разъ одинъ
На синій сводъ взглянуть
И тамъ на вѣкъ уснуть.

О! тамъ бы я забылъ
Легко печаль земную
И жадной грудью пилъ
Въ травѣ росу лѣсную:
Листва со всѣхъ сторонъ —
Послѣдній сонъ —
И духъ бы отлетѣлъ:
Я-бъ такъ заснуть хотѣлъ.

Довольно на яву
Извѣдалъ я страданій:
Сошли въ нѣмую тьму
Всѣ звѣзды упованій;
Я долго не ропталъ,
Но все-бъ желалъ,
Закончивъ трудный путь,
Подъ елями заснуть.

Эти и другие стихотворения С. А. Андреевского в Викитеке.

После летних каникул продолжаем.

Василий Михайлович Сидоров (ум. 1903) - путешественник и натуралист, также писал пьесы и стихи. За его поэзией какого-либо художественного значения признано не было. Из единственного стихотворного сборника, подписанного псевдонимом Сидорова - В. Отрадин - привожу вещи наиболее занимательные: это авторский перевод знаменитого студенческого гимна "Gaudeamus" и стихотворное переложение рассказа Эдгара По "Чёрный кот".

GAUDEAMUS

Будем веселиться вновь
В молодости, братья!
Вслед за юностью счастливой,
Вслед за старостью тоскливой
Смерть нас ждет в объятья.

Где они, кто раньше нас
Жили в этом свете?
Кто лежит давно в могиле,
Кто науку позабыли,
Дни златые эти!

Жизнь вся наша коротка,
Смерти мы не рады!
Всех жестокая сразит,
Никому, кто хочет жить,
Нет у ней пощады.

Шлем привет от сердца мы
Университету;
Шлем привет профессорам,
Всем ведущим в светлый храм
По дороге к свету.

Девам милым шлем привет —
Нежным и прекрасным,
Женам ласковым, всегда
Всем поборницам труда
И науки ясной.

Нашей родине святой
И царю, что правит!
Покровителей науки,
Взяв вина бокалы в руки,
Всякий пусть прославит.

Пропадет пускай тоска,
Жгучие сомненья,
Пусть любовь царить меж нами,
Между братьями, друзьями
Будет единенье!


ЧЕРНЫЙ КОТЪ.

1.

Мой близокъ часъ. Свершится скоро
Велѣнье грозное судьбы —
Сойду въ могилу безъ укора,
Безъ страстной, пламенной мольбы.
Но передъ тѣмъ, какъ крышка гроба
Меня съ живыми разлучитъ,
Проклятья всѣхъ, пустая злоба
На вѣки память очернитъ,
Хочу проститься я съ друзьями,
Хочу загладить ихъ укоръ…
А тамъ — власть Божія надъ нами…
Пусть сниметъ голову топоръ…

2.


Я помню, въ дѣтствѣ, съ страстью нѣжной
Животныхъ гладилъ и любилъ…
И наслажденье находилъ,
Когда животное, робѣя,
Ко мнѣ ласкалось… Пламенѣя,
Его я холилъ и кормилъ.
Вы сами знаете, глубока
И безкорыстна дружба ихъ!
Людская вѣрность не высока,
Нѣтъ безкорыстья въ насъ самихъ.
Въ любви животныхъ есть такое,
Что проникаетъ въ глубь души,
Что сердце намъ миритъ больное
Съ неправдой жизненной въ тиши.

3.


Женился рано я. Жена
Животныхъ, какъ и я, любила…
И вотъ животныхъ разныхъ тьма
Квартиру нашу наводнила.
Но между ними котъ Плутонъ,
Какъ въ бархатъ черный разодѣтый
Любимцемъ сдѣлался. Смышленъ
Необычайно былъ. Примѣта
Живетъ въ народѣ ужъ давно,
Что черный котъ несетъ одно
Несчастье и бѣду для дома,
Гдѣ онъ живетъ. Но я Плутона,
Какъ друга вѣрнаго, любилъ
И вѣрный котъ, сгибая спину,
Дремать къ любимому камину
Ко мнѣ подъ вечеръ приходилъ.

4.


Я каюсь… Стыдно хоть признаться,
Что страстью низкою томимъ,
Я сталъ угрюмымъ, сталъ мѣняться,
Порокомъ сквернымъ одержимъ.
Въ винѣ я сталъ искать усладу…
Домой въ туманѣ отъ вина
Я приходилъ. Мою досаду
Я изливалъ на всѣхъ. Жена
Терпѣла много отъ меня…
Я сталъ жестокимъ самодуромъ…
Собакамъ, кроликамъ и курамъ
Нигдѣ проходу не давалъ…
И, отуманенный парами,
Я сознаюся передъ вами,
Я въ стонахъ отдыха искалъ.

5.


Однажды ночью сильно пьяный
Вернулся я къ себѣ домой,
Злой, безсердечный и упрямый
И недовольный самъ собой.
Мнѣ показалось: избѣгаетъ
Меня Плутонъ… и я схватилъ
Его… Тяжелая рука
Перепугала и слегка
Меня онъ въ руку укусилъ.
Себя не помня, уязвленный,
Поступокъ дьявольскій рѣшилъ,
Виномъ проклятымъ воспаленный
Я перочинный ножъ открылъ…
И, ухвативъ Плутона сразу,
Со злобой дикой, безъ стыда
Лишилъ кота мгновенно глаза…
Себя покоя навсегда!.. читать далее.

Эти и другие стихотворения В. Сидорова-Отрадина в Викитеке.

Самобытный русский писатель и поэт Василий Васильевич Башкин (1880-1909) всю свою недолгую жизнь крайне нуждался и страдал от съедавшей его чахотки. Печататься начал очень рано, будто боялся не успеть. При жизни успел выпустить два тома прозы и один сборник стихов. По мнению специалистов проза сильнее, лучшие рассказы Башкина сравнивают с чеховскими.

Если же говорить о небольшом поэтическом наследии Василия Башкина, то оно распадается на две части, обозначенные самим автором в названии сборника "Стихотворения. Гражданские мотивы. Лирика".

Сегодня выкладываю несколько "гражданских" произведений поэта. Отобрать их было непросто, стихи Башкина весьма ровные, много довольно сильных. Часть из них - призыв к революции, безоглядный и яростный вызов тирании. Другие полны скорби о тяжкой доле рабочего люда. Попадаются и такие, в которых автор словно предчувствует грядущую трагедию России.

Безработица.

Насупился городъ, и шумъ его мѣрный
Звучитъ необычной и жуткой тревогой,
Какъ будто онъ шепчетъ въ тоскѣ суевѣрной:
«Смотрите: ихъ много! ихъ много!»

Согнутыя спины и впалыя груди,
На лицахъ морщины суровой заботы:
Толпами идутъ изнуренные люди, —
Никто не даетъ имъ работы.

Зловѣще и тихо въ рабочемъ кварталѣ,
Но черныя окна глядятъ, какъ живыя.
Тамъ взрослые вѣрить и ждать перестали,
Тамъ дѣти теперь, какъ большіе.

Съ безсильнымъ терпѣньемъ покончены счеты,
Отчаянной злобой наполнены груди.
Трудъ нуженъ, какъ воздухъ. Измучены люди.
Работы! Работы!


Мудрецу.

Всѣ жить должны, — ты такъ сказалъ мудрецъ,
Увѣнчанный, какъ снѣгомъ, сѣдинами, —
Пастухъ и воинъ, пахарь и купецъ,
И рабъ, и повелитель надъ рабами.

Но духъ въ рабѣ не можетъ не расти,
А господинъ за власть держаться будетъ.
Кого изъ нихъ твой строгій умъ осудитъ,
Когда судьба столкнетъ ихъ на пути?

Рабъ ненавидитъ всей душою гнетъ:
Онъ жизнь свою, а не чужую хочетъ,
И, если темной ночью ножъ онъ точитъ,
Онъ больше правъ, чѣмъ тотъ, кто цѣпь куетъ.

Въ твоей странѣ — одни рабы, мудрецъ,
И твой законъ мы измѣняемъ сами:
Всѣ могутъ жить — и воинъ и купецъ,
Но не тиранъ, владѣющій рабами.

Злые дни.

Злые дни для насъ опять настали,
Къ горькимъ пыткамъ сердце приготовь:
Чистыхъ духомъ прежде распинали,
Распинать теперь ихъ будутъ вновь…

Не зови друзей, ушедшихъ съ боя,
Малодушныхъ горько не кляни:
Изъ раба не сдѣлаешь героя,
Пусть борцы останутся одни!..

Злые дни пришли къ намъ издалека,
Злые дни настигли насъ въ пути…
Но идти должны мы противъ рока…
Намъ дорогу, солнце, освѣти!..

Пусть кругомъ звучатъ иныя пѣсни,—
Нашъ призывъ не заглушить врагамъ:
Для свободы родина воскресни!
За свободу дай бороться намъ!

Орлы.

На черный уступъ молчаливой и мертвой скалы
Одинъ за другимъ опускались сѣдые орлы,

Садились на камни и когти острили о нихъ
И громко сзывали товарищей младшихъ своихъ.

Тяжелъ, но увѣренъ быль крыльевъ размеренный взмахъ,
И гнѣвная сила сверкала въ горящихъ глазахъ.

И вновь прилетавшаго крикомъ встречали они:
«Товарищъ! не медли! Приходятъ желанные дни!»

Голгоѳа.

Словно думы огневыя,
Рвутся бѣглыя зарницы…
Бьются крылья золотыя.
Шумно мчатся колесницы.

Ужасъ черной ночи ближе:
Алой кровью путь окрашенъ.
Звѣзды падаютъ все ниже
Надъ зубцами мертвыхъ башенъ.

Красный западъ весь въ движеньи,
Слышенъ голосъ Саваоѳа:
«Часъ пришелъ для искупленья,
Будетъ новая Голгоѳа!»

* * *

Онъ не вашъ, хоть и росъ въ вашей черствой средѣ, —
Породнился онъ съ нами въ народной бѣдѣ,
Наше знамя онъ несъ, съ нашимъ возгласомъ палъ,
Умирая, онъ братьями насъ называлъ.

Много славныхъ разстрѣляно было тогда.
Всѣхъ, кого мы успѣли, сносили сюда.
И его принесли… Но въ предсмертный свой часъ
Онъ ни словомъ, ни стономъ не вспомнилъ о васъ.

Сосчитайте кровавыя раны на немъ,
Разсмотрите печаль на лицѣ молодомъ…
Развѣ есть среди васъ хоть одинъ, чей вѣнокъ
Оскорбить бы святой его смерти не могъ.

Жалоба города.

Городъ пѣсню пѣлъ тревожную,
Городъ жаловался мнѣ
На судьбу свою проклятую
Въ обездоленной странѣ
«Слушай, слушай, гость непрошенный!
Въ мой тоскливый ровный гулъ
Грозный годъ порывомъ судоржнымъ
Смерть и ненависть вдохнулъ.
Я услышалъ рѣчи страстныя.
Видѣлъ жертвы безъ конца…
Посмотри на тюрьмы темныя
И на площадь у дворца…
Мнѣ не надо новыхъ подвиговъ:
Захлебнулся я въ крови…
Уходи, пока не видѣли,
И другихъ останови»…
Городъ пѣсню пѣлъ тревожную…
Онъ встрѣчалъ меня враждой,
Какъ чудовище стоглазое,
Потревоженное мной.

Два голоса.

Голосъ съ горы раздается призывомъ свободнымъ, могучимъ,
И перекатами гордо несется по каменнымъ кручамъ,
И долетаетъ въ равнину: «Взбирайтесь на скалы крутыя,
Смѣло до самой вершины, гдѣ шапки блестятъ снѣговыя.
Яркое солнце тамъ, синее небо и воздухъ прозрачный.
Нѣтъ тамъ ни горя, ни злобы, ни зависти черной и мрачной».

Голосъ отвѣтный печально и тихо несется съ равнины:
«Люди сжилися съ туманомъ и скорбью болотной трясины.
Гдѣ имъ взбираться на скалы! Тамъ вольныя птицы гнездятся.
Узники къ тьмѣ привыкаютъ и яркаго свѣта боятся.
Что имъ свобода? Когда имъ въ тюрьмѣ веселѣй и теплѣе.
Полно смущать ихъ напрасно! Замолкни скорѣе!»

Голосъ Бога.

Въ ту ночь, когда кровавый мѣсяцъ свѣтитъ,
Уснуть боится дряхлая земля:
Слѣпой туманъ выходитъ на поля,
И тамъ во тьмѣ безмолвье смерти встрѣтитъ.

Въ саду, беззвучно листья шевеля,
Внезапно вѣтеръ ужасъ тьмы замѣтить,
На зовъ души отчаяньемъ отвѣтитъ,
О запоздалой помощи моля...

Пустынный край и мертвая дорога…
Тоска безъ грезъ… Ты, нищій духъ, молчи!
Но, какъ молитвы, думы горячи,

И въ сердцѣ слезъ, безумныхъ слезъ такъ много.
И страшно мнѣ, — я слышу голосъ Бога:
«Рабъ! тверже будь, — надѣйся и ищи».

Вся гражданская лирика Василия Башкина в Викитеке.